Милая береза, видишь мои слезы...

Выпуск газеты: 

 г. Жуковский Газета старшего поколения «Достоинство», № 19

Пригородный поезд Москва — Голутвин подходил к станции Раменское. Шла весна 1947-го. Поезда ходили нерегулярно. А потому и цеплялись люди за поручни, вскакивали на подножки еще не остановившегося поезда, протискивались в уже забитые тамбуры, на межвагонные площадки...Менее удачливые карабкались на крыши. Ехать надо было всем. В тесном прокуренном вагоне шумно и скандально. Потный краснолицый мужик в серой солдатской шинели, на костылях, рассыпая по сторонам матерную брань, упрямо продирался по мешкам, ногам и спинам, громогласно утверждая свое право на любое место. Добравшись до облюбованной лавки, он плюхнулся на чьи-то колени, кого-то вытеснил, на кого-то рявкнул и, расчистив себе место, затих. Уже не торопясь, вытащил из кармана шинели стакан, опрокинув в раскрытый зев, довольно крякнул и смачно зачавкал. А поезд тем временем тронулся. Мимо окон поползли станционные столбы, земляной перрон с оставшимися на нем неудачниками. Счастливчики в вагоне успокаивались:они ехали. В затихающем гуле голосов
не сразу и не всем услышались тихие аккорды гармонии и первые негромкие слова песни.
Но зато последующие слова куплета острой болью резанули сердца:
...На траве помятой
Раненый гранатой
Тихо умирает
Молодой солдат...

Грустно и мягко выговаривал хриповатый баритон. Затих и насторожился вагон, перестал
чавкать безногий скандалист, не донеся очередного стакана до страждущего рта. Переста-
ли жевать и остальные. Молча повернули головы в сторону песни. В проеме дверей вагона
стоял солдат: сине-белая тельняшка под серой шинелью, через широкое плечо — ремень старенькой трехрядки. Над высоким лбом — шапка темно-русых волос, совсем еще юношеские губы. И только глаза — они были закрыты. Закрыты навсегда, навечно. Опаленные войной, погасшие от Бог весть какого удара, они навсегда скрыли цвет и красоту свою. Какими они были: синими, серыми, голубыми, карими? Осторожно нащупывая свободные уголки и продвигаясь в сплошном, как стена, проходе, парень несильным, но приятным баритоном, вторя звуку своего инструмента, продолжал выговаривать:
А над ним уныло
голову склонила
Старая береза,
Как родная мать.
Тянется ветвями,
Кажется, руками,
На прощанье сына
Хочет приласкать...

У сидевшей близ окна худенькой женщины вдруг часто и крупно закапали слезы. Напрасно руками, платком и даже рукавом она пыталась унять их: слез было слишком много. Старик, склонившись к плачущей, все пытался успокоить соседку, гладя ее по плечу... Сколько их было кругом обездоленных войной матерей, жен, невест! Какую боль хранила в себе почти каждая
душа! Только слеза за слезой
изливали эту скорбь, а унять их
было свыше человеческих сил.
Уткнув лица в концы головных
платков, плакали русские жен-
щины, молча и затаенно.
В шумном переполненном
вагоне стало вдруг удивитель-
но тихо и … свободно! Забитый
до отказа, где даже вздохнуть-
то, казалось, невозможно, ва-
гон стал проходим. Люди рас-
ступились, давя и напирая друг
на друга без злобы и угроз: по
вагону шло живое эхо войны.
И в этой наступившей тишине
один только баритон просил,
молил, призывал, и в тон ему
плакала гармошка:
Милая береза,
Видишь мои слезы?
Поклонись верхушкой
В голубую даль,
Прошепчи листвою
Что-нибудь родное
Иль привет прощальный
Милой передай!
Глухо застонав, безногий
инвалид пропустил очередной
стакан и, не закусывая, круто
повернулся к окну. Плечи его
тряслись. А умирающий солдат
с глубокой скорбью завещал:
Пусть она узнает,
Пусть не ожидает,
Я теперь навеки
С тобой обручен.
Ты одна видала,
Ты одна слыхала
Все мои страдания
И прощальный стон...
И уж совсем чуть слышно за-
тихающая гармонь вместе со
слабеющим голосом певца об-
реченно завершала:
Налетят бураны, вихри,
ураганы,
Заметут дороги —
Людям не пройти.
Лить будешь, береза,
Дождевые слезы,
Но к моей могилке
Не найти пути...
Отзвучал последний аккорд
старенькой гармони, и песня
смолкла. Нем был и вагон. Каза-
лось, никто даже не дышал, так
было тихо. Бережно и осторож-
но солдат стал застегивать свой
инструмент и уже взялся, было,
за дверную ручку следующего
вагона, как тут всех прорва-
ло. Забыты были собственные
нужды, горе и послевоенные
невзгоды. В едином порыве
посыпались в солдатскую шап-
чонку медь, серебро и истертые
мятые рубли. Со всех сторон ва-
гона кричали, хлопали, тянули
руки, передавая все, что могли,
в постепенно утяжеляющийся
картуз. Вагон гудел. Молчал те-
перь только певец, растерянно
и смущенно поворачивая во
все стороны свое безглазое мо-
лодое лицо, благодарно кивал
головой. А поезд продолжал от-
стукивать километры...

Голосование: 
Средняя: 7 (3 оценок)
CAPTCHA
Пожалуйста, введите буквы изображенные на картинке.

Комментарии

слышал эту пестню 1967 году несколько раэ под гитару знаю ее мелодию ине знал всех слов очень вам благодарен за ее хотелось узнать ее настоящего автора слов

Страницы